• Видели когда-нибудь армейские продуктовые НЗ-склады? Нет? Я расскажу.

    Это длинные, уходящие в темноту тоннели. Они забиты до отказа мешками грязно-серого цвета, огромными проржавевшими жестяными банками и картонными коробками с неизвестным содержимым. Вдоль стенки теснятся нагромождения двухсотлитровых ядовито-синих бочек — там в запредельно концентрированном рассоле плавают трупного вида огурцы урожая 1988-го года. Следы кирзовых сапог с подбитыми каблуками отпечатываются на бетонном полу. На тонком слое из низкокачественной муки, раздавленного пшена и скрюченных трупиков подземных насекомых.

    А ещё там были мясные холодильники. Тушки баранов нагромождались одна на другую, тощие лопатки последней топорщились под самым четырехметровым потолком. Игра в царя горы на высоченной груде замёрзшего до каменного состояния мяса — то ещё развлечение… Забавно, но баранье тельце можно было держать на вытянутой руке. Оно ничего не весило. За годы, проведённые в закромах Родины, мясо усыхало, съёживалось, оставляя будущим едокам в солдатских погонах лишь твёрдые, как канаты, сухожилия.

    В подвал вела длинная узкая лестница с потемневшими выбоинами на ступеньках. Их было ровно тридцать восемь. А нас было четверо. И один крытый «Урал». И две тонны продуктов, скрытых в недрах казенного подземелья. К шестому часу погрузки стальная дверь подвала казалась входом в последний круг ада, горы свеклы размером с человеческую голову, чудились калькой с картины Верещагина «Апофеоз войны», а плёнка прогорклого сливочного масла на руках становилась липкой, вязкой болотной тиной. В дальнем углу склада мерцала сорокаваттная лампочка — тень от намотанной на патрон проволоки тоскливо колыхалась, от неё тянуло холодом.

    Тридцать четыре, тридцать пять, тридцать шесть… мешок с сахаром тяжело падал на крошащуюся ступеньку, руки обвисали плетьми, а в спине что-то с треском и хрустом надрывалось. Ещё не заполнена даже половина равнодушного уралова кузова. В тот кузов много вообще помещалось — людей, оружия, бочек с огурцами.

    Я помню вечером мутные глаза товарищей — курсантов. Помню дорогу обратно в полной тишине. Язык отказывался шевелиться, ни одна мышца не подчинялась приказам, да и сил не было те приказы отдавать. Голова гудела в такт дизельному движку грузовика, ухабы на трассе отдавались тяжелым звоном где-то под сердцем, а тёмно-зелёный тент уныло скрипел об металлические арки.

    Впереди ждала вечерняя прогулка. Рота, запеее-вай!

    У солдата выходнооой, пуговицы в ряяяяд.

    Ярче солнечного дняяяя золотом горяяяят.

    *топот уходящих в летний вечер сапог*