• Полина Барскова. Катастрофа и здравый смысл

    Неприкосновенный запас. 2011. № 2 (76).

    В декабре 2010 года в Москве произошло долгожданное событие; можно сказать, что готовилось оно полвека: в “Новом издательстве” появилось полноценное издание блокадной прозы Лидии Гинзбург. История этой книги вполне отражает уродливую личину советского века: Гинзбург начала вести блокадные записи в 1942 году, в первой, значительно сокращенной, редакции этот текст появился в 1984-м (а затем в 1989-м) под заголовком “Записки блокадного человека”, и даже в столь искаженном виде стал одним из важнейших документов тоталитарного опыта. Теперь, благодаря многолетним усилиям Андрея Зорина и Эмили Ван Баскирк, у нас есть возможность прочесть блокадную прозу Гинзбург одновременно заново и впервые, так как новые материалы вносят значительные коррективы и в те слои этого текста, которые были ранее известны читателю.

    Однако проблема актуальности стояла болезненно: в конце концов, не “День осажденного города”, но “Один день Ивана Денисовича” Солженицына стал в 1962 году частью советского литературного канона. Сама Гинзбург язвительно замечала, что пока ее книга писалась в стол и в этом столе покоилась, у нее появились предшественники.

    И, наконец, к разговору о блокадных поэтах: наконец-то опубликованы наблюдения Гинзбург за нравами писателей во время блокады: “Заседание на исходе войны”, “Состояние литературы на исходе войны”. Литературная жизнь во время блокады - тема, еще и до сих пор критически не осмысленная, с ее специфическим стилистическим разнообразием (от модернистов в традициях Серебряного века Гнедич, Крандиевской, Шефнера до последователей поэтики ОБЕРИУ Гора, Зальцмана, Стерлигова, до той же честолюбивой и осторожной Инбер или замечательной Зинаиды Шишовой, переводивших на блокадный язык поэтику “южной школы”), с ее хитроумным отношением с цензурой (здесь замечательным источником является архив Радиокомитета, где работала и сама Гинзбург). Среди прочего, ее занимают блокадные творческие и поведенческие стратегии таких сложных фигур, как Ольга Берггольц и Николай Тихонов (последнего она оценивает как единственного из всех присутствующих, “кто был поэтом, не очень крупным, но все же настоящим”), для которых блокада стала периодом и источником острейшего вдохновения и самоутверждения, жизнетворящей и не отпускающей от себя травмой. Причем, будучи наблюдателем безжалостным, Гинзбург не отказывает себе в меланхолическом удовольствии заметить: “о голоде оказались в силах написать только самые сытые в Ленинграде люди - В. И. О. Б.”. Голод, сытость и творчество привлекают Гинзбург как патологические и неразрывно связанные составляющие блокадной идентичности.

    Остается уповать, что в данном издании блокадная проза Гинзбург приобретет не только предшественников и последователей, но и читателей, ее достойных.